"Мы должны наконец быть взрослыми". Алексей Гнатковский о работе с Ирмой Витовской, собственной звездности, политике и детях

Главное из интервью:

• Актер считает упреки в собственной занятости или усталости неуместными на фоне жертв военных, а также призывает украинцев отказаться от инфантилизма и готовиться к сложному и длительному противостоянию.
• Главной целью врага сейчас является столкновение украинцев по линиям "фронт-тыл" или на языковой почве, поэтому обществу важно выдерживать напряжение, держаться единого ориентира – Сил обороны – и проявлять уважение и любовь друг к другу.
• Имея политологическое образование, Гнатковский понимает сложность и компромиссность политической системы, но не исключает своего участия в ней в будущем, ведь считает, что сознательные украинцы должны брать руководство государством в собственные руки.
• Актер отказывается от кинопроектов с сомнительной идеологией или бюджетом, отдавая предпочтение театру, ведь полные залы на спектаклях позволяют аккумулировать прибыль для собственного фонда на помощь армии.
• Вместе с женой, которая возглавляет благотворительный фонд и берет на себя сложную логистику, актер строит отношения на принципах равноправного партнерства. В воспитании сыновей он делает акцент на искренней любви, совместной молитве и разговоре "по-взрослому" через объяснение причинно-следственных связей.

Это сокращенная версия разговора. Полное интервью смотрите на YouTube-канале "Wave РБК-Україна".

– Я слежу за вашими спектаклями, за занятостью. Как вы выдерживаете такой ритм жизни?

– Давайте отойдем от меня и увидим всю картину, которая сейчас есть в Украине. У нас война. У нас сейчас идет противостояние между тем, будем ли мы вообще, или не будем.

И если сравнить ритм жизни, занятость и все эти вещи, которым мы только что придали вес, сравнить с тем, что происходит на фронте, как парни и девушки делают свою работу, отдают усилия и жертвы неоднократно, то вопрос моей занятости отходит на дальний план и становится настолько невесомым и незначительным.

Знаете, почему я так говорю: каждый из нас может иметь такой угол зрения, такой вектор зрения. Или мы смотрим только на себя, или мы откроем глаза и увидим картину в целом. Если ты видишь общий контекст, в котором мы живем, вопросы, которые не имеют такого большого веса, отпадают сами собой. В частности, и мой график, моя занятость.

Но каждый на своем месте из сознательных, адекватных людей, которые понимают, ради чего это. Мы должны держать страну, потому что нас будут разъединять, нам будут вбрасывать очень много, и уже вбрасывается.

Представьте, что дальше будет: нас будут пытаться сталкивать между собой. Видите, раньше было столкновение "восток-запад". Теперь, когда враг наконец снял все маски и мы видим, какое это тряпье стоит, мы понимаем, что нет разницы между востоком и западом. Теперь будут делать "фронт-тыл", какой-то раскол на языковой основе или любой другой почве, которая может нас расколоть. Поэтому наша задача – быть вместе.

– На ваш взгляд, что именно сейчас разъединяет украинцев и что мы можем с этим сделать? Почему нас это тревожит и беспокоит?

– Смотрите, не что первое, а кто. Москали. Они работают здесь, в Украине, также очень много есть агентурных вещей, которые умышленно делают так, чтобы нас одолеть и уничтожить.

Есть один фактор, который объединяет всю Украину, – Силы обороны, войско. Войско объединяет всех. Обязательно в каждом углу Украины, в каждой семье кто-то воюет, а если не в семье, то в родственниках точно. Поэтому это то, что объединяет.

Вопросы языка будут использовать, чтобы разъединить нас. Вопросы церквей мы, слава Богу, уже официально выгнали из нашей страны ту сатанинскую секту – Московский Патриархат. Теперь надо только довести это до конца физически.

Если мы видим, за из-за чего мы можем быть злы друг на друга, надо выдохнуть и понять, кому это будет полезно. Даже как в семье: люди ссорятся между собой, мама с папой, или на детей, или какое-то недоразумение между собой, но чтобы жить дальше, им нужно быть вместе.

Когда имеешь голову на плечах, можешь справиться с этим, навести порядок. Кому это будет выгодно, братья и сестры, если мы будем между собой враждовать?

– Конечно, мы понимаем, кому может быть выгодна разрозненность. Но в то же время, если каждый человек это осознает, та несправедливость, с которой он сталкивается, она же никуда не исчезнет.

– Несправедливость – да, это другой вопрос. Несправедливость объективна. Понимаете, она есть, и у нас сейчас очень большой запрос в обществе на справедливость. И эту несправедливость очень многие люди уже чувствуют и будут чувствовать еще больше.

Как жить той жене, которая потеряла мужа, и общаться с той, которая не потеряла? Как в одно материнское сердце можно вместить такой огромный диссонанс, когда у одной в тот же день сын погибает на войне, а в тот же день или через несколько дней у его брата рождается сын? Как вся наша страна может вместить одновременно столько горя и столько радости, потому что и радости у нас много.

Если мы вдруг не будем замечать радость, братья и сестры, то мы сойдем с ума, просто свихнемся и умрем буквально. Если в жизни не будет радости, мы умрем. Это не метафора, это буквально.

И эта радость есть, в каждом мгновении она есть. Она есть, потому что люди влюбляются, женятся, занимаются сексом, рожают детей, и в то же время, в том же проценте кто-то теряет папау. И как это все вместить в одного? Как-то надо вместить, как-то надо с этим жить.

– Я вижу конфликты из-за мелочей. И понимаю, чем это вызвано, особенно в Киеве, сейчас, когда люди все на нервах, все в определенном страхе. И мне становится страшно подумать, а что будет, когда, например, война в какой-то форме завершится и когда эти эмоции выплеснутся? Когда мы все якобы сможем выдохнуть, что станет с нами потом?

– Есть два варианта. Смотрите, если мы будем инфантильными – наша проблема инфантильность, понимаете, детскость. Вы даже вопрос так ставите – что будет потом. С этим надо работать.

Есть два уровня, как минимум, с которыми надо работать. Первый – государственный уровень. Создаются программы, какая-то стратегия и тактика преодоления этих социальных нагрузок. Это государственные программы, которые должны работать с обществом. Каким образом государство должно говорить с обществом – как со взрослыми людьми, не как с детьми, не "шашлыки в мае".

Если мы осознаем причины и готовы брать на себя ответственность за последствия, тогда это взрослый разговор. Мы должны наконец быть взрослыми в нашей стране. На этих эмоциональных историях огромная спекуляция. Это инфантильность, а мы должны быть взрослыми людьми.

У нас будет большое напряжение, оно уже есть и будет. И это не потому, что кто-то добрый, кто-то плохой, а потому, что так работает система: когда люди на войне, у них происходит очень много смещений ценностей. Если эти ценности у них не будут смещены, они погибнут. То есть люди выживают – на фронте, в тылу, под бомбежкой. Это тоже смещение ценностей, смещение пониманий.

Это не значит, что в государстве происходят какие-то столкновения, потому что кто-то кого-то не понимает, потому что они плохие люди. Нет, это люди на грани выживания. Поэтому осознаем это.

Видишь, что у человека сейчас нервный срыв, – во-первых, каждый должен понимать и изучить, как вести себя в таких ситуациях. Это элементарный базис, элементарные правила поведения в обществе, которое воюет. Это надо знать, изучить. Никто тебе не придет и не скажет, ты должен сам поинтересоваться, как это сделать.

Государство должно готовить свой народ, взрослое общество, по-взрослому говорить с людьми. А мы внутри – это снаружи государство, а внутри каждый из нас тоже должен приготовиться и понять, как действовать. Вот Украина будет украинской – тогда будет победа.

– А что вы вкладываете в это понятие?

– Когда мы будем мыслить на украинском языке, когда те территории, которые захвачены в голове, освободятся, когда мы будем свободны, когда нам будет стыдно говорить по-русски. Да пусть себе говорят дома кто-то, кто хочет, но ты делаешь что-то, чтобы Украина победила в этой войне.

– Я, кстати, не совсем поддерживаю тезис, что пусть люди говорят дома по-русски, потому что оно же все равно выйдет за пределы дома.

– Родители, которые сразу не учат детей украинскому, обрекают их по меньшей мере на большие сложности. Потому что Украина имеет украинскую школу, украинские вузы и все институты будут украиноязычными. Если хочешь, чтобы ребенок добился успеха в этой стране, был успешным, он так или иначе будет разговаривать во всех этих заведениях на украинском языке.

Так же, как наши выезжают за границу, или украиноязычные, или русскоязычные, и очень быстро осваивают испанский. Почему-то там челюсть не ломается, а здесь ломается.

Эти дети будут испытывать трудности, буквально, и жаль, потому что этот ребенок не виноват, он добрый ребенок и вырастет добрым человеком. Дай своему ребенку будущее легче, помоги ей. Надо вкладывать в детей, в их образование, потому что это будущее, чем лучше образование, тем лучше ребенку.

Почему я говорю, что пусть говорит, потому что если мы будем сейчас ограничивать чью-то свободу, волю, то нам скажут, что мы подлецы. Но вопрос ограничения – это вопрос прерогативы государства. Государство должно регулировать это законодательно.

А мы с вами должны помочь человеку перейти с "собачьего языка" на человеческий. Негативным отношением мы не поможем.

Помощь, знаете, что предполагает? Любовь. Любовь должна быть в этом. Если ты протянешь руку и скажешь: "Я тебя люблю", человек протянет тебе руку в ответ. Любовь сильнее, мы между собой должны любить друг друга, а государство должно давать нам закон.

– У вас первое образование политология. Не приходили ли к вам с политическими предложениями за время полномасштабной или раньше?

– Уберем лишнее кокетство: я вижу, что там, где я сейчас нахожусь, могу сделать достаточно той работы, которую делаю. У нас была одна встреча, потому что у меня много разных отношений с разными организациями. Они спрашивают: "А вот Мариуполь освободится, вы приедете туда, чтобы развивать культуру украинскую, то, что вы делаете сейчас в Франковске, Киеве, Львове, в неокупированной Украине?"

Я вам скажу честно: я бы очень не хотел этого делать. Потому что надо все бросить и прямо на целину идти, там пахать. Но если ты уже взялся за этот плуг – надо пахать. Это была бы большая жертва, я бы не хотел этого. Но если уже говорим о нашем национальном возрождении, о работе, то этим надо заниматься.

Так же и политикой – я бы очень не хотел идти в политику. Потому что понимаю, каково это заниматься политикой. Это не черное и белое, и вопрос несправедливости – вопрос большой компромиссности. Ты должен работать не со своими друзьями, а с врагами, с оппонентами. То, что считаешь недопустимым, ты должен допустить. Ты должен создавать союзы с противниками. Потому что так работает политика.

Тем более наша политическая система украинская, она очень сложная, очевидно коррумпированная, но кроме коррупции очень много разных сложных основополагающих историй. Я понимаю, как работает эта система, это очень сложно, надо быть во многом. Но если каждый сознательный, нормальный украинец будет говорить, что это для меня грязное дело и я этим не буду заниматься, тогда этим будут заниматься не мы.

Это об ответственности огромной. Наша молодежь должна заниматься политикой. Мы должны это делать, потому что это по-взрослому. Если мы будем инфантильными – нас убьют. Только взрослый взгляд есть на все, и на политику в том числе.

Украинцы должны заниматься политикой, каким бы сложным и страшным это ни звучало, мы должны брать руководство государством в свои руки. Что это значит? Нести ответственность, иметь ответственность за себя и за своих.

У меня много есть предложений относительно политических историй, и я на них сейчас не даю негативного ответа. Я не исключаю, что это возможно, хотя я очень этого не хотел бы. Не потому, что замазаться, я просто понимаю, что очевидно часть репутации пойдет насмарку.

Но я этого не боюсь, потому что я никогда нигде ничего не украл. И я понимаю, что это огромный, просто сизифов труд. Я не исключаю ничего на самом деле.

– Википедия пишет о вас цитату: "После кинодебюта в фильме "Довбуш" режиссера Олеся Санина вы стали звездой национальной значимости". Вы чувствуете себя звездой национального значения?

– Ух, теперь, как вы сказали, капец как чувствую. Нет, если серьезно – нет. Узнаваемость... Во-первых, во Франковске меня узнают все, но и во Франковске я всех узнаю, потому что знаю всех. Даже людей, которых не знаю, все равно где-то видел, мы все здороваемся.

Онозначно, что это приятные вещи. Когда подходят и благодарят. Часто бывает, что благодарят, потому что спектакль помог что-то изменить, бывало и такое, что жизнь каким-то кардинальным образом изменилась. И ты понимаешь, что не зря. Есть такие простые человеческие истории приятные, каждому человеку приятно внимание, это честно и объективно.

Но, с другой стороны, я всегда говорю, что эта узнаваемость практична для меня в двух вещах. Во-первых, это трибуна, с которой можешь сказать свое мнение. Узнаваемость, так сказать, сделала так, что вы меня пригласили на этот разговор, и мы говорим вещи, которые, возможно, кому-то будут полезны.

А с другой стороны, узнаваемость дает возможность наполнять залы на те спектакли, которые я делаю как продюсер. А потом из этих билетов мы берем средства на наш фонд и переправляем их на войско. Если бы зрительный зал не был полон, мы бы работали в минус и не могли бы этого сделать. А поскольку зал наполняется, есть доход, и этот доход идет на войско.

– Говоря о театре и кино, вы в кино снимаетесь мало: "Довбуш", телесериал "Кофе с кардамоном". На телевидении еще есть шоу "Предатели". Все остальное – театр. Почему отказываетесь от предложений, которые поступают?

– Они поступают, но что-то настолько пустое, что аж стыдно в этом сниматься. Во-первых, я имею где заработать, накормить свою семью. Я не буду говорить об актерах, которые должны сниматься везде, потому что им надо за что-то жить.

Для меня важно, идеологически ли мне нравится то, что предлагают, я ничего не буду делать там, где украинцы изображены "конченными".

– А сейчас предлагают такие сценарии?

– Да все равно есть какие-то дурноватые вещи, какая-то неуклюжесть. Первое, что мне важно, – чтобы идеологически это совпадало. Второе – время. Когда есть предложение, я думаю, что можно бы сниматься, не предел моих мечт, но и не край беда. Но у меня спектакли, и говорят: "Может, отменить спектакли?" Говорю: "Нет, братья, я вас отменю, а не спектакли".

– То есть вы все равно сделаете выбор в пользу театра?

– Да. Есть много разных переменных, но мне важна репутация, это кредит доверия. В нашей стране, да и вообще, имя дороже денег, гонор, достоинство важнее.

– Есть ли у вас какая-то грань на сцене или в кино, на которую вы никогда не согласитесь? Какой-то принцип, красная линия?

– Это и есть красная линия – здравый смысл. Грань – это здравый смысл и вкус. Очевидно, субъективный вопрос. Даже здравый смысл, можно сказать, субъективен, потому что правд много, а истина одна. Это зависит от того, что мы вкладываем в те слова, которые говорим.

Играл бы я на русском языке – играл бы, если это хорошая украинская история, где Россия показана падлюкой. Или обнаженным играл бы? Если это уместно. Такие вещи не являются для меня красной линией, а красной линией являются какие-то принципы.

Было много раз, когда я отказывался играть в то, что мне предлагали, потому что это явно работает на недержавные интересы, условно говоря, или очень классная пьеса, но я смотрю, кто это ставит, что за режиссер и откуда деньги идут.

У нас много таких вещей, когда финансирование не государственное, то есть или из России шло, или от каких-то людей, которые в Украине живут, но деньги какими-то коррупционными методами хотят отмыть. Поэтому эти вещи я отказываю.

– До подготовки к этому интервью я даже не знала, что вы женаты, вы этого нигде не показываете, жены в соцсетях фактически нет, у вас там только работа, даже детей нет. Это ваше желание или желание семьи быть непубличными?

– Это такая нормальная история с обеих сторон. Это мое личное и ее личное, я не могу ее личным пользоваться, манипулировать чем-то. Я не хочу всенародно выставлять вещи, которые для меня очень близки сердцу, наверное. Это очень моя личная история, мой внутренний мир.

– Мы сегодня говорили о том, что война влияет и на отношения, в частности через призму спектакля. Прослеживаете ли вы, как война повлияла на ваши семейные отношения?

– Никак, скорее мы одновременно включились в работу. В нашей семье племянники воевали в Мариуполе, потом Азовсталь, потом плен – это тоже большая история была для семьи. Но это все нас постоянно соединяло, мы вместе это все делали.

И сейчас дальше делаем все: я со спектаклями, аккумулирую средства на фонд, а жена занимается логистикой. Она директор этого фонда, берет запросы, которые можем проработать, бесконечные декларации теперь, потому что начали завозить машины, теперь их надо оформлять.

А потом, если нарушение правил дорожного движения, камеры ловят, штрафы приходят на фонд, на директора, наше имущество арестовывают время от времени, и надо за это рассчитываться.

Она занимается этими непрерывными потоками, звонками. Эти вещи просто выносят мозг. Я бы это не смог делать, это огромная, титаническая работа. И мы как-то так вместе, впряглись и смотрим не друг на друга, а вперед вместе. Это очень ценно для меня – единомыслие. Общий взгляд на одни и те же вещи, не восторженный взгляд друг на друга – восхищаемся мы тоже друг другом, – но еще ценнее партнерство.

– Какой вы отец для сыновей, как подаете пример, и пример чего прежде всего хотите им дать?

– Самое важное для меня, чтобы они умели любить. Это, наверное, самая ценная штука – умение любить, несмотря на то время, в котором живем, несмотря на обстоятельства, не потерять эту любовь. Мы даем им очень много любви, залюбливаем их очень. Я постоянно говорю, что я их люблю, и постоянно говорю, что я ими горжусь, потому что не знаю, сколько у меня будет времени с ними.

– У вас есть какие-то традиции с сыновьями, ритуалы?

– Мы молимся вместе.

– Возвращаясь к тому, чему вы хотите детей приучить, какой пример подать, – дисциплину вы тоже стараетесь привить? Они поддаются?

– Я объясняю многое. Мне кажется, когда объясняешь, намного лучше, чем принуждаешь или каким-то образом влияешь. Например, у старшего начался подростковый возраст и сколиоз, я говорю: "Смотри, братик, ты идешь на плавание". Ему не нравится, объективно не нравится, нервничает от этого.

Все кружки мы ему предлагали, что захотел – принял, что не захотел – не принял. Окей. А это ты должен делать, потому что это твое здоровье. Ты делаешь это через силу, но делай, потому что так тебе сказали папа и мама, потому что мы заботимся о твоем здоровье. Если будешь ходить на плавание, выровняется позвоночник, укрепятся мышцы. Это важно для здоровья. Есть вещи в жизни, которые ты должен делать через "не хочу" ради того, чтобы было хорошо.

У него действительно перестал прогрессировать сколиоз. Ему это дальше не нравится, но он дальше ходит. Когда ты объясняешь человеку, у него есть это осознание, он понимает причинно-следственную связь.

Поэтому нам надо, как в семье, так и в стране, друг к другу относиться с уважением. Когда говоришь человеку что-то по-взрослому, это значит, что уважаешь его. А когда обращаешься к нему, как к ребенку, не объясняешь, а говоришь "так надо и все", ты просто не уважаешь этого человека, как в семье, так и в стране.

– Вам хватает времени для проведения его с детьми, учитывая все сказанное?

– Нет, конечно, не хватает, однозначно. Но я не имею права роптать на это, потому что тем парням, девушкам на фронте совсем не хватает времени. Если я буду сейчас роптать и жаловаться на что-то, то какое я имею на это право? Совести не будет, если так делать.

Сыновья понимают. Мы с ними об этом тоже говорим, и жена говорит, она не ропщет, что меня часто нет, мы это все понимаем, и с детьми об этом говорим. Это взрослое понимание ситуации.

– Вы для меня производите впечатление довольно волевого человека, конечно, экспрессивный, харизматичный, сильная личность и характером, и энергетически. Что может вас выбить из колеи? Что для вас является слабостью сегодня?

– Слабость, беспомощность, наверное.